dedeg0r (dedeg0r) wrote,
dedeg0r
dedeg0r

Categories:

Полиграф Полиграфыч Преображенский. Из черновиков Булгакова.

Намечающийся митинг "Отобрать и поделить!" заставил меня вспомнить о шариковшине и о неопубликованных черновиках к "Собачьему сердцу" Булгакова:

– Мы к вам, профессор, – заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся волос, – и вот по какому делу…

– Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, – перебил его наставительно Филипп Филиппович, – во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.

‒ Приятно, профессор, что у вас коврики персидские. Может быть, вы за свою жизнь создали стократ больше полезного, чем каменщик, который стоит дома и пахарь, растящий хлеб? И вы обменяли созданное вами и на дом, и на хлеб, и на коврики, сотканные персидскими рабочими? Даже если так, профессор, это не оправдывает вашего хамства. Мы пришли по делу, а вы перебиваете.

– И мы не господа, – добавил самый юный из четверых, персикового вида.

– Во-первых, – перебил его Филипп Филиппович, – вы мужчина или женщина?

‒ Вы больны, профессор? ‒ срезал хозяина персиковый, ‒ У вас непорядок с головой? Вызвать неотложку? Вы, кажется, не можете удержать внимания на разговоре, оно у вас скачет, соскальзывает с сути. Очень смахивает на шизофрению.

– Если вы женщина, не тушуясь продолжил Преображенский, вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор.

– Я вам не милостивый государь, – спокойно заявил блондин, поправляя папаху, ‒ вашу просьбу я услышал.

– Мы пришли к вам, – вновь начал черный с копной.

– Прежде всего – кто это мы?

‒ Вы слепой? Мы ‒ это вошедшие. И оставьте привычку шпаны и трамвайных хамов перебивать на полуслове, вы же профессор. Итак, мы – новое домоуправление нашего дома, – с недобрым прищуром проговорил черный. – Я – Швондер, она – Вяземская, они – товарищи Пеструхин и Шаровкин. И вот мы…

– Это вас вселили в квартиру Федора Павловича Саблина?

– Разъяснить контру? ‒ спросил Швондера блондин, ловким, привычным движением расстегивая кобуру висевшего на поясе нагана.

‒ Погодите, товарищ, ‒ остановил его черный, и процедил Преображенскому, ‒ Да, нас.

– Боже, пропал калабуховский дом! – в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками, – что же теперь будет с паровым отоплением?

– Вы издеваетесь, профессор Преображенский?

– По какому делу вы пришли ко мне? Говорите как можно скорее, я сейчас иду обедать.

– Мы, управление дома, – с степенно заговорил Швондер, – пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…

– Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?

– Известно, – ответил Швондер, – но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живете в семи комнатах.

– Я один живу и работаю в семи комнатах, – ответил Филипп Филиппович, – и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку. У меня приемная – заметьте – она же библиотека, столовая, мой кабинет – 3. Смотровая – 4. Операционная – 5. Моя спальня – 6 и комната прислуги – 7. В общем, не хватает… Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?

– Извиняюсь, – остановил его Швондер, – вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в Москве.

– Даже у Айседоры Дункан, – звонко крикнула женщина.

– Угу, – молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, – а где же я должен принимать пищу?

– В спальне, – хором ответили все четверо.

– В спальне принимать пищу, – заговорил профессор слегка придушенным голосом, – в смотровой читать, в приемной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!.. – вдруг рявкнул он и багровость его стала желтой. – Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где ее принимают все нормальные люди, то есть в столовой, а не в передней и не в детской.

– То есть, кочегар, который топит дом и слесарь, который приводит в порядок то самое паровое отопление ‒ не нормальные люди? А прислуга? Ваша прислуга, без сомнения, принимает пищу в столовой своей квартиры?.. Боюсь, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, – сказал взволнованный Швондер, – мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.

– Ага, – молвил Филипп Филиппович, – так? – И голос его принял подозрительно вежливый оттенок, – одну минуточку попрошу вас подождать.

Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в нее так:

– Пожалуйста… Да… Благодарю вас. Петра Александровича попросите, пожалуйста. Петр Александрович? Очень рад, что вас застал. Петр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции.

Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооруженных револьверами и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть ее.

– Позвольте, профессор, – начал Швондер, меняясь в лице.

– Извините… У меня нет возможности повторить все, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.

Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.

– Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как? Гм… Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы мое имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага… Ну, это другое дело. Ага… Хорошо. Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, – змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, – сейчас с вами будут говорить.

Швондер растерянно взял трубку и молвил:

– Я слушаю. Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение… Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…

Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся. Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера.

– Это какой-то бред! – несмело вымолвил тот, ‒ некто, представившийся ответственным лицом, считает, что собрание жильцов не властно в своем доме. Нужно сообщить в ГПУ. Или профессор блефует, и это была мистификация, или… Или мы только что раскрыли врага народа. Но профессор…

– Если бы сейчас была дискуссия, – начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, – я бы доказала Петру Александровичу…

– Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? – вежливо спросил Филипп Филиппович.

Глаза женщины загорелись.

– Опять перебиваете, профессор? А профессор ли вы? Повадки шкета из Марьиной Рощи не идут к вашим сединам, говорю вам как заведующий культотделом дома…

– За-ве-дующая, – поправил ее Филипп Филиппович.

– Хочу предложить вам, – тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, – взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.

– Нет, не возьму, – кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.

Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налетом.

– Почему же вы отказываетесь?

– Не хочу.

– Вы не сочувствуете детям Германии?

– Сочувствую.

– Жалеете по полтиннику?

– Нет.

– Так почему же?

– Не хочу.

‒ Жела-а-ания нет? ‒ пропел блондин, снова потянувшись к кобуре, ‒ Нестояк у специалиста по яйцам? ‒ Но Швондер остановил его движение жестом руки.

– Знаете ли, профессор, – заговорила девушка, тяжело вздохнув, – если бы вы не были европейским светилом, вас следовало бы арестовать.

– А за что? – с любопытством спросил Филипп Филиппович.

– Вы ненавистник пролетариата! – гордо сказала женщина.

– Да, я не люблю пролетариата, – печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.

– Зина, – крикнул Филипп Филиппович, – подавай обед. Вы позволите, господа?

‒ Нет, ‒ шагнул к профессору Швондер, не позволим. Вы живете в доме, построенном пролетариатом. Вы носите одежду, сшитую пролетариатом. Вы не мерзните потому, что пролетариат нарубил в сырых и темных шахтах угля, пролетариат привез уголь в ваш дом. Пролетариат добывал руду, плавил сталь, делал печь и трубы отопления. Крестьяне и пролетарии сделали ту самую еду, которую вам не терпится умять. И пролетариат живет в подвалах, коммуналках, а то и в досчатых сараях. А вы имеете наглость заявлять о своей нелюбви к тем, кто обеспечивает самое вашу жизнь.

‒ Зина, ‒ обратился Швондер к замершей в дверном проеме служанке, ‒ Вас же зовут Зиной? Вот вы получаете блага, созданные пролетариатом, но не от пролетариата. Вы получаете их от профессора, который отнял у пролетариата созданное пролетариатом. Вам не стыдно ходить в холуях, в лакеях, Зина? Вам не стыдно тратить свою жизнь на обслуживание врача, который не спас жизнь ни одному человеку? Вам не стыдно смотреть в глаза людям, которые кормят профессора, крохами со стола которого кормитесь и вы?

Лицо Зины полыхнуло алым. Преображенский, наоборот, побледнел.

‒ Ладно, профессор, ‒ вздохнул Швондер, мы пойдем. Кушайте свой обед. Только не забывайте, что рабочие заводов не получают и десятой доли этого обеда. А вместо послеобеденного сна освобождайте комнаты. И забудьте о Сочи. Максимум, что вам светит ‒ кирка и рудник. Глядишь, за пару лет усвоите, откуда берется все, чем вы живы и сыты.

Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приемную, молча переднюю и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.

Шарик зловеще завыл в глубине квартиры.
Tags: Булгаков, История и современность, протестное движение, экономика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments