?

Log in

No account? Create an account
деревня, старик, Брянск

dedeg0r


Заметки деревенщины


Previous Entry Share Flag Next Entry
Полиграф Полиграфыч Преображенский. Из черновиков Булгакова.
деревня, старик, Брянск
dedeg0r
Намечающийся митинг "Отобрать и поделить!" заставил меня вспомнить о шариковшине и о неопубликованных черновиках к "Собачьему сердцу" Булгакова:

– Мы к вам, профессор, – заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся волос, – и вот по какому делу…

– Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, – перебил его наставительно Филипп Филиппович, – во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.

‒ Приятно, профессор, что у вас коврики персидские. Может быть, вы за свою жизнь создали стократ больше полезного, чем каменщик, который стоит дома и пахарь, растящий хлеб? И вы обменяли созданное вами и на дом, и на хлеб, и на коврики, сотканные персидскими рабочими? Даже если так, профессор, это не оправдывает вашего хамства. Мы пришли по делу, а вы перебиваете.

– И мы не господа, – добавил самый юный из четверых, персикового вида.

– Во-первых, – перебил его Филипп Филиппович, – вы мужчина или женщина?

‒ Вы больны, профессор? ‒ срезал хозяина персиковый, ‒ У вас непорядок с головой? Вызвать неотложку? Вы, кажется, не можете удержать внимания на разговоре, оно у вас скачет, соскальзывает с сути. Очень смахивает на шизофрению.

– Если вы женщина, не тушуясь продолжил Преображенский, вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор.

– Я вам не милостивый государь, – спокойно заявил блондин, поправляя папаху, ‒ вашу просьбу я услышал.

– Мы пришли к вам, – вновь начал черный с копной.

– Прежде всего – кто это мы?

‒ Вы слепой? Мы ‒ это вошедшие. И оставьте привычку шпаны и трамвайных хамов перебивать на полуслове, вы же профессор. Итак, мы – новое домоуправление нашего дома, – с недобрым прищуром проговорил черный. – Я – Швондер, она – Вяземская, они – товарищи Пеструхин и Шаровкин. И вот мы…

– Это вас вселили в квартиру Федора Павловича Саблина?

– Разъяснить контру? ‒ спросил Швондера блондин, ловким, привычным движением расстегивая кобуру висевшего на поясе нагана.

‒ Погодите, товарищ, ‒ остановил его черный, и процедил Преображенскому, ‒ Да, нас.

– Боже, пропал калабуховский дом! – в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками, – что же теперь будет с паровым отоплением?

– Вы издеваетесь, профессор Преображенский?

– По какому делу вы пришли ко мне? Говорите как можно скорее, я сейчас иду обедать.

– Мы, управление дома, – с степенно заговорил Швондер, – пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…

– Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?

– Известно, – ответил Швондер, – но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живете в семи комнатах.

– Я один живу и работаю в семи комнатах, – ответил Филипп Филиппович, – и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку. У меня приемная – заметьте – она же библиотека, столовая, мой кабинет – 3. Смотровая – 4. Операционная – 5. Моя спальня – 6 и комната прислуги – 7. В общем, не хватает… Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?

– Извиняюсь, – остановил его Швондер, – вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в Москве.

– Даже у Айседоры Дункан, – звонко крикнула женщина.

– Угу, – молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, – а где же я должен принимать пищу?

– В спальне, – хором ответили все четверо.

– В спальне принимать пищу, – заговорил профессор слегка придушенным голосом, – в смотровой читать, в приемной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!.. – вдруг рявкнул он и багровость его стала желтой. – Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где ее принимают все нормальные люди, то есть в столовой, а не в передней и не в детской.

– То есть, кочегар, который топит дом и слесарь, который приводит в порядок то самое паровое отопление ‒ не нормальные люди? А прислуга? Ваша прислуга, без сомнения, принимает пищу в столовой своей квартиры?.. Боюсь, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, – сказал взволнованный Швондер, – мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.

– Ага, – молвил Филипп Филиппович, – так? – И голос его принял подозрительно вежливый оттенок, – одну минуточку попрошу вас подождать.

Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в нее так:

– Пожалуйста… Да… Благодарю вас. Петра Александровича попросите, пожалуйста. Петр Александрович? Очень рад, что вас застал. Петр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции.

Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооруженных револьверами и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть ее.

– Позвольте, профессор, – начал Швондер, меняясь в лице.

– Извините… У меня нет возможности повторить все, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.

Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.

– Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как? Гм… Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы мое имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага… Ну, это другое дело. Ага… Хорошо. Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, – змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, – сейчас с вами будут говорить.

Швондер растерянно взял трубку и молвил:

– Я слушаю. Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение… Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…

Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся. Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера.

– Это какой-то бред! – несмело вымолвил тот, ‒ некто, представившийся ответственным лицом, считает, что собрание жильцов не властно в своем доме. Нужно сообщить в ГПУ. Или профессор блефует, и это была мистификация, или… Или мы только что раскрыли врага народа. Но профессор…

– Если бы сейчас была дискуссия, – начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, – я бы доказала Петру Александровичу…

– Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? – вежливо спросил Филипп Филиппович.

Глаза женщины загорелись.

– Опять перебиваете, профессор? А профессор ли вы? Повадки шкета из Марьиной Рощи не идут к вашим сединам, говорю вам как заведующий культотделом дома…

– За-ве-дующая, – поправил ее Филипп Филиппович.

– Хочу предложить вам, – тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, – взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.

– Нет, не возьму, – кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.

Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налетом.

– Почему же вы отказываетесь?

– Не хочу.

– Вы не сочувствуете детям Германии?

– Сочувствую.

– Жалеете по полтиннику?

– Нет.

– Так почему же?

– Не хочу.

‒ Жела-а-ания нет? ‒ пропел блондин, снова потянувшись к кобуре, ‒ Нестояк у специалиста по яйцам? ‒ Но Швондер остановил его движение жестом руки.

– Знаете ли, профессор, – заговорила девушка, тяжело вздохнув, – если бы вы не были европейским светилом, вас следовало бы арестовать.

– А за что? – с любопытством спросил Филипп Филиппович.

– Вы ненавистник пролетариата! – гордо сказала женщина.

– Да, я не люблю пролетариата, – печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.

– Зина, – крикнул Филипп Филиппович, – подавай обед. Вы позволите, господа?

‒ Нет, ‒ шагнул к профессору Швондер, не позволим. Вы живете в доме, построенном пролетариатом. Вы носите одежду, сшитую пролетариатом. Вы не мерзните потому, что пролетариат нарубил в сырых и темных шахтах угля, пролетариат привез уголь в ваш дом. Пролетариат добывал руду, плавил сталь, делал печь и трубы отопления. Крестьяне и пролетарии сделали ту самую еду, которую вам не терпится умять. И пролетариат живет в подвалах, коммуналках, а то и в досчатых сараях. А вы имеете наглость заявлять о своей нелюбви к тем, кто обеспечивает самое вашу жизнь.

‒ Зина, ‒ обратился Швондер к замершей в дверном проеме служанке, ‒ Вас же зовут Зиной? Вот вы получаете блага, созданные пролетариатом, но не от пролетариата. Вы получаете их от профессора, который отнял у пролетариата созданное пролетариатом. Вам не стыдно ходить в холуях, в лакеях, Зина? Вам не стыдно тратить свою жизнь на обслуживание врача, который не спас жизнь ни одному человеку? Вам не стыдно смотреть в глаза людям, которые кормят профессора, крохами со стола которого кормитесь и вы?

Лицо Зины полыхнуло алым. Преображенский, наоборот, побледнел.

‒ Ладно, профессор, ‒ вздохнул Швондер, мы пойдем. Кушайте свой обед. Только не забывайте, что рабочие заводов не получают и десятой доли этого обеда. А вместо послеобеденного сна освобождайте комнаты. И забудьте о Сочи. Максимум, что вам светит ‒ кирка и рудник. Глядишь, за пару лет усвоите, откуда берется все, чем вы живы и сыты.

Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приемную, молча переднюю и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.

Шарик зловеще завыл в глубине квартиры.


  • 1
Что значит "пользующиеся плодами труда пролетариев, не любят тех, кого ограбили"?
Кого это профессор ограбил? Все свои комнаты он купил, это его комнаты.

С какого это перепуга "Максимум, что вам светит ‒ кирка и рудник"?

  • 1